По сравнению с обновлением внутреннего содержания публичного процесса, развитие способов коммуникации сегодня происходит несравненно динамичнее и вызывает гораздо больший интерес. В политике, журналистике, литературе и искусстве, даже в повседневном общении – везде, где есть тот, кто говорит, и тот, кто слушает, – форма одерживает верх над содержанием, массовый резонанс становится важнее ценности самого сообщения, а способ цитирования становится гораздо существеннее оригинала. Доступность средств мгновенной коммуникации, развитие сети Интернет и СМИ, кроме того, создают ситуацию, в которой уровень бесполезного информационного шума часто не позволяет услышать отдельные голоса. Это характерно не только для информационного общества, но и в целом для потребительской сферы: ассортимент предложения здесь превосходит все мыслимые потребности населения в разнообразии товаров и услуг. Ориентироваться в океане торговых марок, моделей и брендов становится все сложнее.


Доктор философских наук из Нижнего Новгорода Елизавета Савруцкая в 2004 году коротко охарактеризовала социальные последствия этих изменений. По ее словам, в условиях современного информационного общества резко возрастает интенсивность межличностных контактов, и притом времени на каждый из них отводится все меньше. Любой горожанин трудоспособного возраста, выходя за порог своего дома, включая телевизор или компьютер, ежедневно становится участником бесчисленных коммуникативных связей, из которых зачастую ни одна не является для него обязательной. Нарастающая фрагментарность межличностного общения приводит к серьезной деформации мироощущения человека. «Принцип разнообразия врывается в дружеские и даже семейные и родственные отношения, когда каждый участник коммуникативной ситуации взаимозаменяем, так как все более теряет свою функциональную и личностную неповторимость, становясь усредненным человеком массы» – к такому выводу приходит Савруцкая.


Вывод, что и говорить, довольно угрожающий. Правда, эта ситуация возникла далеко не вчера: «общество потребления», главный собирательный образ в демонологии «новых левых» и антиглобалистов, господствует в развитых странах уже на протяжении нескольких десятилетий. Замечательная реакция на него прослеживается и в «прогрессивной» художественной литературе. Так, два, на мой взгляд, наиболее пугающих ее образа непосредственно порождены страхом перед хаосом городского пространства.


В 1946 или 1947 году администрация линии «Англо» метрополитена в Буэнос-Айресе внедрила автоматическую систему учета пассажиров – с этого события начинается рассказ Хулио Кортасара «Записи в блокноте». Практически сразу выясняется странная особенность местного пассажиропотока: время от времени под землю спускается на несколько человек больше, чем выбирается наружу. Проверки правильности подсчета и обследование станций опровергают все выдвинутые предположения об ошибках или несчастных случаях, и герои рассказа оказываются перед лицом явления, необъяснимого с точки зрения повседневного опыта. Какой-нибудь современный голливудский деятель, конечно, легко предложил бы несколько вариантов сценария на выбор, от сатанински ловкого маньяка-убийцы до внезапно открывшихся врат в гиперпространство. Латиноамериканец Кортасар в 1980 году предлагает более остроумное решение задачи. «Стадо в пять тысяч буйволов, которое несется по узкому коридору, - кто знает, разве их выбежало столько же, сколько вбежало? – предполагает его герой. – Когда 113987 пассажиров набиваются в переполненные поезда и их трясет и трет друг о друга на каждом повороте или при торможении, это вполне может привести к потере четырех единиц каждые двадцать часов!» Однако, не удовлетворившись и этим, герой Кортасара в погоне за исчезнувшими пассажирами спускается под землю сам. То, что ему удается выяснить, выглядит идеальной метафорой одиночества горожанина среди тысяч себе подобных. По неким иррациональным причинам сотни человек теряют способность найти выход на поверхность и, скрываясь от всех «нормальных» граждан, панически боясь быть замеченными, ездят в метро вечно, переходя из поезда в поезд, как белки в колесе.


Тот же мотив, но в более радикальной стадии, представлен в романе японского писателя Кобо Абэ «Человек-ящик» (1973). Как можно понять из названия, герой романа уходит от реальности при помощи картонной коробки (например, из-под холодильника), которую он носит, надев на голову, и не снимает почти никогда. Человек-ящик – это не человек и не ящик, а нечто вроде моллюска, с соответствующим образом жизни и мышлением, если можно так сказать. Люди-ящики настолько эффективно отрицают действительность, что в их существование невозможно поверить, даже столкнувшись нос к носу с одним из них. Более тесный контакт с человеком-ящиком чрезвычайно опасен: по теории автора, идея побега от современной человеческой жизни настолько соблазнительна, что человек, повстречавший это существо, рано или поздно сам становится человеком-ящиком. Такие дела.


Болезненные фантазии Кортасара и Абэ находят непосредственное отражение и в повседневной жизни больших городов. Шестьдесят сортов шоколадных конфет и сорок сортов дешевого пива, которые можно найти в любом крупном супермаркете, настолько очевидно избыточны, что потеря нескольких единиц в результате «усушки и утруски» действительно уже не играет никакой принципиальной роли. К сожалению, то же самое постепенно становится справедливым и для человеческих существ. Мнимое разнообразие, фактическая стандартизация, обезличивание и выход в тираж – к этому стремится практически любой продукт человеческой деятельности в современном мире.


Кроме инфляции ценностей, эти изменения в сознании человека, вероятно, значительно усугубляют и другую тенденцию современной жизни. Известно, что наиболее развитые в производственном и информационном отношении общества дают и наиболее сложную картину психического здоровья населения. Специфические нагрузки, например, офисного работника, накладываясь на дезориентацию в коммуникативном пространстве, становятся причиной бесконечных стрессов, депрессий и даже настоящих психических расстройств. Примечательно, что специалисты не в состоянии даже предложить публике какого-то адекватного представления о происходящем в сфере психического здоровья общества. В зависимости от методики подсчета и круга заболеваний, включенных в условия анализа, число психически нездоровых граждан в одной и той же стране может составлять от 1 до 40-50 процентов. Более того, психические расстройства, не вызывающие постоянных и явных отклонений в поведении человека, до перехода в более серьезную стадию или до сплошного обследования населения часто остаются скрытыми даже для их носителей, что, тем не менее, серьезно сказывается на качестве жизни.


На почве ежедневной тревоги и беспомощности типичного представителя «среднего класса» расцветают, кроме того, всевозможные фобии (беспричинный страх перед тем, что объективно не представляет опасности). Кстати, по сведениям некоторых источников, наиболее распространенной фобией современного городского жителя является безотчетный страх публичных выступлений (пейрафобия), что в свете вышеизложенных проблем коммуникативной сферы выглядит достаточно символично. А королевой всех фобий, очевидно, является панфобия, или «страх перед всем, что может произойти», – есть и такая.


После всего этого как-то уже неуместно удивляться огромной популярности в масс-культуре сюжетов, связанных с «концом света». Его сценарии весьма разнообразны – от всемирной экологической катастрофы, пандемии и столкновения с метеоритом до совсем уж неконкретного «деления на ноль». Собирая в кассу миллионы долларов за уик-энд, всевозможные кинопрокатные исчадия зла крошат в капусту людей и небоскребы, проливая реки крови, но при этом по-настоящему страшными не выглядят никогда. Это как форма самозащиты от реальных ужасов современного мира: чтобы избавиться от навязчивого страха смерти, его, разумеется, необходимо опошлить, многократно скопировать и продать – так же, как и все остальное.