иллюстрация  к «Оптимистической трагедии». Савва БРОДСКИЙ Два периода своей биографии Пастернак считал счастливейшими – 1917 год, когда в метельных «ижевских» набросках зарождался его будущий снежный роман «Доктор Живаго» и на рубеже 1940-х и 1950-х годов, когда этот роман создавался. Перед отправкой из Тихих Гор в Ижевск 10 февраля 1917 года Пастернак сообщил, что готовит статью о Маяковском и, кроме того, начал «в стихах набрасывать широкую вещь; местами вроде Петербурга и Метели». А еще до этого, 26 ноября 1916 года в письме родным Борис Леонидович говорил о планируемом им выезде из Прикамья в Петербург: «Все время провожу в глупом (по роду и качеству работы) и непроизводительном напряжении; в моем ведении все, касающееся отсрочек и прочих военных отношений двух тысяч рабочих и еще больших сотен деревень, работающих от подрядчиков, от обществ и т.д., которых надо отстаивать перед разными земскими и уездными инстанциями, а то их погонят на принудительные работы по Ижевскому казенному заводу (наш сосед). (…) Я получил страшно, по местным почтовым условиям, запоздавшее письмо от Кушнера из Петербурга, где он предлагает мне поступить на завод под непосредственное его начальствование и спрашивает меня, не слишком ли тяжело здесь». В Петроград Пастернак так и не отправился. В феврале 1917 года он через Ижевск выехал в Москву. И там сразу же встретился с Маяковским. Этим же 1917 годом помечен второй отрывок его повести (первый – «Безлюбье» рассказывал о снежном путешествии в Ижевск), обозначенный как «вторая картина» и названный им «Петербург». В «Петербурге» отразилась работа Пастернака в конторах прикамских заводов и, может быть, выезд писателя из Ижевска домой вместе с инженером Збарским по железной дороге. По ижевской линии ходили тогда лишь товарные составы на фронт и эшелоны с военнообязанными рабочими из Петрограда. В феврале мобилизованные в Ижевск питерцы, заразив своеволием местных рабочих, подняли стачку. Оружейный завод был закрыт. Рабочих под воинским конвоем, прибывшим из Казани, вталкивали в эшелоны и отправляли в Казань, Петроград или на фронт. Но в те же дни началась февральская революция и мобилизованные питерцы, бросив службу на Ижевском оружейном заводе, самовольно уезжали домой. К сожалению, Пастернак не сообщает подробностей своего пребывания в февральском Ижевске и об отъезде из него вместе с командированным туда инженером. Тем не менее, можно предположить, что они выехали в Москву с деревянного Казанского вокзала, который сохранился в Ижевске до сих пор. Возможно, они ехали в эшелоне вместе с питерцами, в вагоне с заплеванным полом, о чем написано в отрывке из повести 1917 года под названием «Петербург». «Они вышли со своим несложным ручным багажом и, сразу выделяясь из обычных узаконенных своим неожиданным видом, казалось, требовали к себе чьего-то особенного внимания. (…) Иногда было странно, отводя глаза от шелухи подсолнухов, окурков и плевков на полу вагона, встретиться с вечером или полднем там. Там все это было и подавалось в окно большими, щедрыми и аппетитными кусками (…) Тогда это был такой-то год; революционное время (…) При этом четыре были лишены билетов. (…) - Как хорошо пахнет Петербургом! - захотел он проверить остальных. Все переглянулись: оказывается, это было общее удовлетворение». Далее, в сумасшедшем ритме метафор видится нечто от бунтующей лирики «пугачевца» Маяковского, этого продолжателя персонажей Достоевского. Маяковский очень шел вьюжно-туманному Петербургу, считал Пастернак. «Да, очень может быть, что он помахивал страницей Достоевского, ибо страницы Достоевского хранили его, - ибо этим страницам не существовать бы – не обладай художник вкусом и не измерь он удельный вес дыхания туманов петроградских болот… Может быть, именно этот запах довел когда-то Петра до галлюцинаций, чтоб он увидел город во всей его далечайшей исторической будущности (…) безумие действия вдыхалось в нем». Для Блока и Пастернака революция – это явление петербургское, снежно-туманное, рождественское. В ней соседствует гибель и рождение, холодные туманы и запах липких листочков. И Блок, и Пастернак узнают «России неповторимые черты» на железной дороге. Академик Д.С. Лихачев увидел в образе главной героини «Доктора Живаго» символ России. Лариса, как и Россия, полярна. Словно разрываясь между двумя столицами, между Западом и Востоком, она одинаково любит двух антиподов. Своего мужа Стрельникова – его бронепоезд беспощадно подавляет всякое сопротивление контрреволюционеров. И доктора Живаго – он сочувствует колчаковцам. Она говорит Юрию Живаго: «(…) мое отношение к революции иное, чем у вас. Она ближе мне. В ней для меня много родного». Пастернак признавался: «В моей молодости не было одной, единственной Лары… Лара моей молодости – это общий опыт». Варлам Шаламов в письме Пастернаку в январе 1954 года узнал в главной героине «Доктора Живаго» Ларисе Гишар женщину-комиссара Ларису Рейснер: «На похороны Ларисы Рейснер я не имел силы идти… Вы-то знали ее, Вы даже стихотворение о ней написали. 2000 страниц романа прочитано – где же доктор Живаго? Это роман о Ларисе». Действительно, в ранней редакции реквиема «Памяти Рейснер», посланного Пастернаком Марине Цветаевой в 1926 году, поэт признается, что он под «вьюги одеялом» был влюблен в Ларису Рейснер. В автографе письма Цветаевой Пастернак рассказывает, что с Рейснер он познакомился зимой 1918 года в казарме революционных матросов: «Странно – среди матросов была женщина. (…) С улиц в помещение, где мы сидели, куда приходили и откуда выходили матросы, пробивался гомон революции, а мы сидели и читали друг другу наизусть стихи Рильке». В 1918 году Лариса Рейснер прославилась как женщина-комиссар красной флотилии, подавлявшей в Прикамье Ижевско-Воткинское восстание. Ее мужем был командующий флотилией Раскольников – один из прототипов антипода доктора Живаго – Растрельникова (Стрельникова). Стрельников – это революционный псевдоним Антипова - мужа Ларисы. Растрельников покончил жизнь самоубийством, как и Раскольников. Оба разочаровались в революции. Раскольников – это псевдоним питерского большевика, взятый из «Преступления и наказания» Достоевского. Раскольникова знали Пастернак и Блок, которые в годы гражданской войны были увлечены его женой Ларисой. «Это она доставила Блоку столь радостное по тем временам развлечение. Очаровательная, энергичная, самоуверенная, патетическая Лариса, вернувшаяся с волжско-каспийского фронта, поселилась с мужем в Адмиралтействе, в громадной и пышной казенной квартире морских министров царского времени. Блок бывал в этой квартире, где играли в «литературный салон» и угощали по-царски... Он молча выслушивал пылкие речи прелестной хозяйки, вчера – эстетской поэтессы, сегодня – комиссара Главного морского штаба, призывавшей его к активной деятельности». Она стала прототипом женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского. Помните, как она у Вишневского навела порядок на корабле, застрелив матроса-анархиста, покушавшегося на ее честь? Лариса потом вспоминала, как ее матросы умирали «без поповского бога... Только успеет сказать «мои сапоги – тебе» и перестанет быть». Вспомнила про рейд «кронштадтской и черноморской матросни» на ижевцев и воткинцев. «Ночные склянки, отбивающие часы на палубе миноносца, удивительно похожи на куранты Петропавловской крепости. Но, вместо Невы, величаво отдыхающей, вместо тусклого гранита и золотых шпилей, отчетливый звон осыпает необитаемые берега, чистые прихотливые воды Камы... Пользуясь всеобщим смятением (ижевско-воткинских повстанцев. – И.К.)... решено всех взять врасплох, выдавая флотилию за белогвардейскую – адмирала Старка, которую с таким нетерпением поджидали себе на помощь ижевцы». «Вернуться в Петербург после трех лет революционных войн почти страшно: что с ним сталось…» – грустит Лариса Рейснер. Ее любимого «белогвардейца» – поэта Гумилева – уже расстреляли. «Что же это в самом деле? Запустенье, смерть? ... Эти развалины на людных когда-то улицах, два-три случайных пешехода на пустынных площадях и каналы, затянутые плесенью и ленью и осевшие на илистое дно баржи?» Вьюга, которая «была одна на свете», залетела в роман Пастернака, погостив прежде в «Снежной маске» и «Двенадцати» Блока. Снежная Дама у символистов иногда ассоциировалась с Россией и женщиной Апокалипсиса, сидящей на водном Звере, а также с Петербургом. Отсюда женский род Петербурга («блудница») в одном из стихотворений Ахматовой, отсюда сопоставления «Медного Всадника» и таинственной Снежной Девы у Блока. Отсюда и амбивалентный образ женщины, города и родины в «снежном» романе «Доктор Живаго» Пастернака. «Говорящее» имя Лары Гишар символизирует в романе образ женщины и России «в неволе, клетке» и происходит от латинского larus - чайка и французского guichet – тюремное окошко. Стихийная душа России – придавленная змея Медного Всадника - любимым поэтом доктора Живаго Блоком осмысливалась как роковое женское начало: «Вползи ко мне змеей ползучей, в глухую полночь оглуши, устами томными замучай, косою черной задуши». Мятежная душа роковой женщины-России влюблена во мглу и вьюги великого города Петра. Под грозный вой разыгравшейся метели блоковская снежная дева исчезает во мраке, откуда звучат призывные рога метели. У Блока из континентальной метели возникает Мужик, так же в «Капитанской дочке» из снежного уральского бурана выходит Пугачев. Мужик спасает дворянина, выводит его «до ближайшего места»: он – свой в космическом вихре.