Ижевский кафтанщик.Известный ижевский краевед Е.Ф. Шумилов в книге «Город на Иже» пишет, что «завелась на Иже диковинка» - зеленые парадные халаты, за которые обладавших пышной растительностью на лице ижевских оружейников в России «принимали за папуасов». Слово «завелись», которое обычно соотносят с разнообразной фауной (его краевед постоянно использует в летописи Ижевска) и особое подчеркивание того, что ижевцев принимали за обитателей тропиков, - все это отчасти объясняет одну из гипотез появления тропического прозвища «ижевские крокодилы» - от экзотических кафтанов ижевских оружейников.
Как же появлялись прозвища жителей того или иного населенного пункта? В прозвищах жители какого-нибудь места «прославлялись» за разные забавные, чаще всего непривлекательные свойства. Исследователи предреволюционной поры сообщали: «Кто жил в деревне, тот знает, что даже жители двух соседних деревень изощряются в своем остроумии на счет друг друга: подметят какой-либо смешной обычай, манеру говорить и потом смеются, выдумывают друг на друга обидные прозвища. Подобное отношение к своим соседям породило целую литературу народных рассказов». В фольклоре часто соотносилось местное, общерусское и даже космическое, при этом подчеркивались комические свойства соседей и прославлялся собственный город или село. Например, на Урале торжественно, как на параде, говорили: «Преславное чудо, небо украшено звездами, земля – цветами, Петербург – господами (…) Пермяки – грязным местом, Шайтанка – хвастунами (…) а мы, братья, здесь добрыми делами» («Предания реки Чусовой»). По данным В.П. Бирюкова, прозвища и клички стали основой многих фамилий на заводском Урале. Это вполне соответствует наблюдениям Гоголя: «Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и не облагораживай свое прозвище… ничего не поможет: каркнет само за себя прозвище во все воронье горло и станет ясно, откуда вылетела птица». Так, за жителями уральского Верх-Нейвинска закрепилось прозвище «обушники» (после того, как рабочий Пузанов обухом топора укокошил правителя завода), за рабочими Сысертского и Кыштымского горных округов – «жженопятики» (они постоянно получали ожоги на производстве и имели горелые «африканские» пятки), за обитателям Алапаевска – «росшеперы» (там среди рабочего люда распространилась мода по-барски форсить зонтами – «росшеперами»). Форсили на Урале и наградными кафтанами. Причем по количеству кафтанщиков и колоритности наградного кафтана славился именно Ижевск. В отличие от других заводов Урала, здесь кафтан был не черным, а зеленым, с золотыми полосами на «пузе». Зеленый кафтан обязательно носили с черным английским цилиндром, имевшим белый шелковый подклад. Поэтому казалось, что жители Ижевска, в отличие от других кафтанщиков Урала, словно родились в цилиндрах. Кафтаны были широко распространены на Руси, но необычные смешения в облике ижевского кафтанщика русской одежды с европейской, не любимый в русском народе зеленый цвет кафтана (обычно русские кафтаны были синими, черными, темно-серыми, реже – коричневыми и белыми), обилие желтых полос спереди, вроде защитной или боевой окраски ящера и длинные «хвосты», висящие сзади (желтые, заметные издали «хвосты» видны на петербургской акварели 1852 года), – все это резко выделяло зеленых, хвостатых и полосатых обитателей многолюдного ижевского «болота». «В заводском уральском фольклоре, так же у П.Бажова, нередко встречаются выражения: «жалованные кафтаны», «кафтанщики», зачастую в пренебрежительном смысле», - сообщает екатеринбургский исследователь Евгений Бирюков, упоминая в своей статье о наградных кафтанах и об известной «оперно-хоровой» фотографии пятнадцати ижевских кафтанщиков, снятой для петербургского журнала «Нива» на Уральско-Сибирской научно-промышленной выставке 1887 года в самом центре Екатеринбурга (в районе «плотинки»). Эта фотография была опубликована на первой странице обложки в петербургском иллюстрированном журнале «Нива». Известно, что в революционно-активной оппозиции к Ижевску находились рабочие-питерцы, мобилизованные на местный оружейный завод в качестве военнообязанных в годы первой мировой войны. Активная и наступательная питерская оппозиция к усадебно-огородному Ижевску, погрязшему в стоячей заводи, патриархальной тине, проявилась, в частности, и в ироническом отношении к коренным ижевцам – обладателям старомодных зеленых одеяний с желтыми «хвостами» сзади. В зелено-полосатых «парад-халатах» ижевцев приезжие питерцы видели нечто нарочито-барское, кучерско-лакейское, сходное с формой мужской прислуги важных господ в покинутом ими Петербурге: надменных камердинеров (шефов прислуги), солидных швейцаров, гайдуков и кучеров, выездных лакеев, стоящих на запятках карет и открывающих перед барином дверцы экипажа. У этой прислуги тоже были длиннополые одеяния, украшенные золотыми галунами, цилиндры или двууголки и белые перчатки. Швейцары и кучера, набранные из бывших солдат, как и ижевские кафтанщики с медалями «за беспорочную службу», на кафтанах и ливреях также носили ордена и медали. Из бывших солдат и унтер-офицеров комплектовались и дворники, стоявшие с совком для навоза у петербургских подворотен, - нелегальные полицейские агенты, сообщавшие «куда надо» о подозрительных и обычно присутствующие в качестве понятых при обысках и арестах. Видимо, поэтому над ижевскими кафтанщиками, похожими на важную столичную прислугу, питерские рабочие насмехались. Стоит заметить, что в самом Петербурге в уличной толпе принято было подтрунивать над людьми в парадной форме, давая им нелестные прозвища. Даже о конном памятнике Александру III, который на Невском проспекте охраняли «фараоны» с «селедками», то есть городовые, перепоясанные саблей, вложенной в ножны, в Петербурге сложили загадку-поговорку: «Стоит бегемот, на нем обормот». Гвардейцев Измайловского полка, марширующих на параде, улица нарекла «хлебопеками» (в этот императорский полк отбирали обязательно блондинов). Гвардейцев Московского полка в Петербурге прозвали «жареными раками» (в полк отбирали только рыжих). Питерцы иронизировали над золочеными деталями формы, над ее блестящими позументами и кистями. Вспоминают старожилы. «Начать хотя бы с того, что форма, блестящая в строю, казалась людям нелепой, как только военный смешивался с толпой в обыденной ситуации. Вблизи она выглядела грубо, вызывающе. Как всегда, народ сразу замечал смешное, нелепое. Часто слышались насмешки. Вот идет кирасир, и тотчас ему вдогонку: «Ты вроде медного самовара!» При виде солдат кавалерийских полков, у которых кивер на этишкете, кричали в толпе: «Эй, голова на веревке, смотри не потеряй». В Первую Мировую войну мобилизованные в Ижевск за революционные беспорядки питерцы, рабочие Путиловского и Обуховского заводов, увидев на деревянных тротуарах среди кудрявых кустов смородины и сирени зеленых бородачей в высоких цилиндрах, пели зеленокафтанникам куплеты «про крокодилу». На «тропических» кафтанах со всех сторон жаркими гроздьями наливались золотые позументы и витые шнуры, а в германскую войну позолота была не в моде. Носить парадную форму с 1914 года считалось дурным вкусом. В моде была простота, демократичность. Офицеры и генералы заменили парадную золотопогонную форму на блеклую полевую. Царь теперь показывался публике в простой солдатской гимнастерке, демонстрируя свое слияние с народом. Но в провинции традиция ношения парадной одежды «на людях» сохранялась дольше, чем в Петербурге. Вызывающе-театральными в это время стали цилиндры. Их тогда продолжали носить разве что буржуа-снобы с презрительным моноклем в глазу. Или желающие нанести «пощечину общественному вкусу» футуристы, дразнившие публику сочетанием аристократического цилиндра с желтой клоунской кофтой. На Невском проспекте на футуристов оглядывались прохожие и делали предположения: «Наверное, из цирка сбежали». Английский цилиндр на головах желто-зеленых кафтанщиков вызывал у приезжих питерцев такие же шутовские сравнения.