Языческий образок средневековых удмуртов (Х век) с изображением Вселенной в виде Всадницы (Матери Мира), попирающей Змея.И город мой железно-серый, Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла, С какой-то непонятной верой Она, как царство, приняла. А. Блок
Был удмуртам завод ненавистен… Ты врагом был заклятым – Чудовищем, жутко смотревшим… К. Герд
Петербургский художник Александр Бенуа, иллюстрировавший пушкинского «Медного Всадника», говорил, что для женственной России западный Петербург – это жестокий солдафон, разгоняющий ее сладкую дрему, но «надолго еще останется загадкой, почему (…) его холодный, страшный взор все же притягивает к себе, почему в этом взоре чувствуется великое, прекрасное и даже любви божество». Впрочем, даже символом женственной Москвы является «замужний» герб (Георгий Победоносец - предшественник Медного Всадника). «Великий вопрос, на который нет ответа, чего же на самом деле хочет женщина», Зигмунд Фрейд с позиций человека западной культуры решал на обширном русском материале. Россия, которая «вечно невестится и не чувствует себя мужем» (Н. Бердяев), Русь-тройка, которая куда-то мчится и не дает ответа (Гоголь), стала для основателя психоанализа его проекцией на бессознательную «архиженщину», нечувствительную к противоречиям, амбивалентную в любви-смерти. Эта направленная против личности, не подчиненная жесткой логике и дисциплине западного человека чувственная амбивалентность есть «наследие душевной жизни первобытного человека», сохранившаяся «у русских лучше и в более доступном сознанию виде, чем у других народов» (З. Фрейд). Основополагающий русский миф повествует о призвании из-за моря варягов. Государственная власть западных князей воспринимается как культурное начало, организующее женскую амбивалентность на(род)ной жизни, подчиненную стихийной матери-при(род)е. Мужской, рациональный, властный элемент в России почти всегда был пришлым: варяги, петровские иноземцы, марксизм и капитализм. В самой же России очень сильна языческая религия Матери-Земли, слившаяся в православии с обликом Мировой Души Софии, а также Богородицы-Заступницы. Петербург же центробежно устремлен на Запад, к смерти и созданию своего Я. Морской ветер несет Петербург «вдаль, на чудесный Запад (…) в страну призраков, «святых могил», неосуществленной мечты о свободной человечности. Тоска целых материков – Евразии по Океану скопилась здесь, истекая узким каналом Невы в туманный, фантастический Балт». «Аскетизм отречения Петербург простер – до отречения от всех святых: народа, России, Бога. Он не знал предела жертвы». Петербург «вобрал в себя все мужское, все разумно-сознательное, все гордое и насильственное (…) Вне его осталась Русь, Москва, древняя, многострадальная земля, жена, мать (…) Когда слезы выплаканы, она послала ему проклятие» (Г. Федотов). Москва, как символ при(род)ной женственности России, ее влечения к Западу, к «чужому и чуждому мужу» (Н. Бердяев), может пониматься, как брошенная эгоцентричным Петербургом женщина: «Над городом, отвергнутым Петром / Перекатился колокольный гром. / Гремучий опрокинулся прибой / Над женщиной, отвергнутой тобой» (М. Цветаева). Андрей Белый создает целый мир Петербурга, в центре которого - Медный Всадник, а в окружении – Россия. У Блока в Петербурге – его тоже символизирует Медный Всадник – отражается огромная материковая Россия и даже Вселенная – ее образом является Вечная Дева. Для Блока пафос России – пафос бесконечности. Душа России раскрывается в дороге и ветре, в стихии космического простора, в котором звездится снег. Блок рисует приморскую окраину Петербурга: поэт жил возле моста, ведущего к не сохранившемуся до сего времени островному Сальному буяну – в значительной мере, архитектурному аналогу ижевского Арсенала. Арсенал расположен на широкой, почти безлюдной зимой, «материковой» площади и, засыпанный сугробами, напоминает блоковский остров, только у Арсенала нет опрокинутых «в твердь (…) снежных мачт». Из дикой дали в город Петра пришла такая же двойственная, как и он, Снежная Дева, «ночная дочь иных времен». Снежная Дева не только дочь иных времен, но и стран далеких: «Все снится ей родной Египет / Сквозь тусклый северный туман». Ее образ неясен. Наверно это Вечная Женственность, Душа Мира, Премудрость Божия София православных мистиков. Она спасает мир красотой и в то же время может быть захвачена Змеем, отсюда двойственность ее образа. Прекрасная Дама сама нуждается в спасении. В этом царстве Снежной Девы есть рыцарь: Медный Всадник, страж непостижимого города. Но догонит ли «звонко-скачущий конь» Змея в Ижевске – городе ожившей рептилии, городе, не осененном именем святого Петра? «На помощь, Медный Всадник, скорей, скорей!» (З. Гиппиус). Между железно-автоматным Ижевском и женственно-податливой Удмуртией можно проследить некоторые противополагающие друг друга культурологические параллели, характерные для отношений между «искусственным», рациональным и жестким Петербургом, с одной стороны, и чуждой (чуждой ли?) женственной и при(род)ной Россией – с другой. В художественной литературе противоречивая двойственность странных отношений между Ижевском и Удмуртией в контексте «любовь-ненависть» почти не просматривалась, поскольку сказочный сюжет «красавица и чудовище» трактовался здесь очень узко: с точки зрения отношений между «русским» и «туземным», «пролетарским» и «мелкобуржуазным». У Кузебая Герда любовь-ненависть лесной Удмуртии к бездушному роботу Ижевску показана откровеннее всего. У Герда Ижевск - это властное механическое чудовище, схватившее деревенскую Удмуртию своими железными щупальцами. И в этом смысле Ижевск тоже город двойного бытия: «Речку Иж перекрыли: / Теперь не шуми, не звени… / А потом на весь край / Потихоньку надели оковы, / Распугали зверей / И леса порубили они. / Был построен могучий завод (…) / Чтоб оружье ковать, / Воевать / И людей убивать (…) / Сквозь тела вечных чащ, деревень и полей, / Как сорняк / Вездесущий, / Колючий, / Коварный, / Могучий, / Протянули везде они / Щупальца жадных корней. / Присосались – / И тянут (…) / Затиранили и ослепили удмурта (…) / Потому испокон / Был удмуртам завод ненавистен. / Не любили тебя и боялись, / Бежали в леса, / Чтоб не слышать, / Как воздух тревожишь неистовым свистом, / Чтоб не видеть тебя, / Закрывали руками глаза… / Ты врагом был заклятым – / Чудовищем, жутко смотревшим, / Пробуждающим ненависть / И нагоняющим страх… / Но теперь(…) / Мы веселой толпою / В широкие входим ворота, торопясь и толкаясь (…) / И варим, / Буравим, / Дырявим / И гнем, / Тяжеленной кувалдой / Старье, не жалея, курочим (…) / О, завод, / Ты наш добрый и строгий родитель». Гердовский мотив «любви-ненависти» к Ижевску есть и в книге Федора Пшеничного «Рапорт потомкам», вышедшей в московском издательстве «Молодая гвардия» в 1931 году. Книга Пшеничного состоит из исторических сведений об Ижевске, стихов, производственных репортажей, бытовых зарисовок об «ижгрязи» и даже курьезных газетных и уличных объявлений: «Пропала корова», «Галоши просьба сдавать швейцару», «Граждане!!! Вытирайте ноги». В авангарде с пролетариатом, пишет Пшеничный потомкам, заводской Ижевск победоносно шагает в светлое будущее и ведет за собой отсталых удмуртов. Много рассказывает Федор Пшеничный грядущему поколению и о «любви-ненависти» к Ижевску, которую испытывали «аборигены страны – удмурты (вотяки)», они от Ожзавода «уходили в леса». « – Нэнэ («мама» – ласкательное – К.И.), я слышал: город там, большой тот город, красоты невиданной, быдзым («большой» – К.И.). - Вордэм пие («сыночек мой родимый» – К.И.), быдзым тот кар («город» – К.И.), но не иди туда (…), удмуртлэн («удмуртов») он не любит. - Нэнэ, скажи, читал я в книгах: там Ожзавод («военный завод»)… - О, Ожзавод – со йыр быдтон инты («место, где можно сломать голову», в ссылке сказано: «Таким удмурты считали, а многие и теперь считают Ижевский завод». – И.К.)». Судя по фамилии (или псевдониму?), Федор Пшеничный – украинец. Пшеничный пишет: «Москва – «сердце России». Киев – «синку Днiпров», пуп «вiльнi земли Украинi». У Ижевска – столицы Вотобласти – нет идолопоклонников. Удмурты Ижевск не любят. Для удмурта Ижевск – «место, где можно сломать голову». И не случайно, что северная часть города, населенная удмуртами, называется Колтомой. По-удмуртски, «Колтома» – «невод» (…) согнал нас, как рыбу, в невод, - ни вперед, ни назад. Ижевск – это Ижевский завод. Завод – это все». О вражде-дружбе окрестного населения к Ижевску говорится даже в официальном рапорте Ижстальзавода съезду партии: «Крупнейший завод, который когда-то пугал крестьянское сознание, особенно удмуртов, что нашло выражение в народном художественном творчестве (песни), теперь является для деревенской молодежи, в том числе удмуртской, притягательным центром».